Я хотел бы остановиться на двух аспектах онлайн работы через платформы. Первый — формальная сторона вопроса: как устроена практика на агрегаторах. Второй — этические и клинические моменты, которые эта практика позволяет увидеть. Оба эти аспекта связаны друг с другом и будут переплетены в тексте.

Может показаться, что такие агрегаторы — это лишь коммерческие посреднические платформы. Есть запрос на услугу, есть исполнитель, а между ними — медиатор, который проверяет образование психолога, сопоставляет его со своими критериями качества, формализует отношения между сторонами, берет на себя вопросы оплаты и организации расписания.
Однако психологические платформы отличаются от большинства других посреднических сервисов, встроенных в гиг-экономику (как сформулировал это Ник Срничек в книге «Капитализм платформ»), — таких как Airbnb или Uber в первые годы его существования. Ключевая особенность — наличие опросника, который заполняет будущий клиент. Предполагается, что этот опросник еще до первой встречи позволяет предварительно структурировать запрос, сузить его до одной или нескольких общих фраз, предлагаемых на выбор, и тем самым подобрать наиболее «подходящего» специалиста. Далее в работу вступает алгоритм, который определяет, насколько профиль психолога соответствует запросу клиента, и влияет на то, каким специалистам будет отдан приоритет в выдаче.
С точки зрения платформы такая логика вполне рациональна: чем выше вероятность этого «мэтча» между клиентом и специалистом, тем меньше отказов после первых встреч, тем дольше продолжается терапия и, соответственно, тем выше комиссионный доход платформы.
Но несколько лет назад мне довелось — в совершенно другом контексте, никак не связанном с пси-сферой, — разговаривать с создателями одной из платформ, с человеком, разработавшим алгоритм подбора специалистов. Это талантливый программист, работавший в ведущих IT-компаниях, который в какой-то момент направил свои знания и умения на создание этого сервиса.
После этого разговора я понял, что дело не только в бизнес-модели. За ней стоит искренняя вера в то, что отношения между пациентом и клиницистом — или, если говорить языком психоанализа, между анализантом и аналитиком — могут быть в известной степени предопределены. Что существует нечто, что можно установить заранее: на основе профиля специалиста, отмеченных им направлений работы, заполненного клиентом опросника и других параметров. Предполагается, что алгоритмический подбор позволяет направить клиента к специалисту, работающему в рамках наиболее эффективных, то есть научно обоснованных подходов. Психоанализ же, насколько я могу судить по высказываниям создателей сервиса, оказался встроен в эту систему скорее вопреки ее исходной логике, чем благодаря ей.

  Поэтому, мне кажется, важно держать в уме, что сама платформа задает определенную рамку, в которой пришедший человек находится. Многие люди, приходящие за психологической помощью через агрегатор, будут доверять этой логике — верить в то, что алгоритм действительно способен подобрать им специалиста лучше и точнее, чем они могли бы сделать это самостоятельно.

К этому добавляются маркетинговые механизмы, которые влияют на ожидания, судя по тому, что мне рассказывали на первых сессиях: скидки на первые сессии, обещания высокого процента успешного подбора, формулировки о том, что большинство пользователей находят «своего» специалиста с первой попытки.

При этом часть пришедших неизбежно может столкнуться с разочарованием — и в конкретном специалисте, и в его методе и подходе. В случае психоаналитического направления это может быть связано с отсутствием домашних заданий, с тем, что аналитик не дал прямых советов и ответов на запросы, или с тем, что сессия могла завершиться раньше указанного времени, если психолог осмелился завершить ее в нужный для процесса лечения момент, обоснованный логикой сказанного. Порой это принимает форму разочарования — «грустный» отзыв. Но бывает, что Другого нужно хорошенько проткнуть, чтобы не проткнул он со своей стороны, и платформа в конце концов станет местом, где на вас пожалуются, оставят гневную кляузу, почему нет?

Нужно также брать во внимание систему оценки качества, которая безусловно вызывает вопросы: психолог получает рейтинг, и этот показатель может влиять, например, на возможность повышения стоимости сессии. Из собственного опыта могу сказать, что мой показатель «качества» всегда был достаточно высоким. При этом он фактически измерялся главным образом тем, сколько анализантов продолжили работу после первой встречи и пришли на вторую сессию. Все это было чем-то новым и мало понятным. Я пришел на платформу из мира живого, кабинетного психоанализа, где никогда не сталкивался с логикой выбора психоаналитика через заранее заданную стоимость. Вопрос ко мне как анализанту всегда звучал иначе: сколько вы хотели бы платить за сессию? При этом сам сеанс мог завершиться практически сразу, что, например, в мои первые недели анализа 7 лет назад вызвало мое негодование, и было схвачено аналитиком и мне возвращено: «Ах, так вы заранее все подсчитали, и деньги, и время?» Пожаловаться мне было некому!

На платформе вас выбирают и по цене, и по указанной длительности одной сессии, а платформа будет продвигать некоторый свой рекомендуемый стандарт, основанный на всё тех же научных исследованиях: около 50 минут. Вас также сравнивают с другими специалистами по количеству лет опыта — как на рынке, — и для описания этих первичных взаимоотношений больше подходит термин «покупательная способность», нежели идея «платить за сеанс значимую для себя сумму».

  Но это никак не мешает человеку зацепиться за что-то еще — за что-то, что действительно находится в пространстве между ним и клиницистом, и что стоит рассматривать в логике переноса.

Это могли быть некоторые черты, почерпнутые из этого якобы формального профиля: образование во Франции, то, что я говорю на французском языке как…, само означающее «психоанализ» — независимо от того, что в это вкладывается, — или клиент-центрированная терапия (поскольку у меня есть документ о завершенном обучении в этом направлении). Это мог быть относительно молодой возраст, небольшой опыт работы, имя или то, что мой родной город Санкт-Петербург, с которым у пациента какое-то особое отношение.

Конечно, чаще всего означающее, которое становится опорой для первичной связи, обнаруживается уже на первой сессии. Можно осторожно предположить, что именно в этот момент начинает устанавливаться перенос — или, по крайней мере, что возникает нечто, находящееся за пределами интерфейса платформы и ее маркетинговых предложений, но уже циркулирующее в анализе.

И, пожалуй, чем меньше человек зациклен на услуге, на своей вере в то, что алгоритм предопределил нашу встречу, и теперь остается только работать, и в первую очередь мне как его пси-специалисту, тем больше шанс, что он сможет удивиться чему-то в собственной речи, что он будет способен расслышать пунктуации в его дискурсе, и что он вообще способен на столкновение с чем-то, чего он не предполагал.

  Конечно, если водитель Uber повезет вас в другую сторону — не туда, куда вы хотели ехать, — и еще будет настаивать, что выйти вам нужно на полпути до той точки, которую вы сами себе наметили, вы как минимум окажетесь в недоумении. Или если вы купите билет на аттракцион, где будет указано, что на этой ромашке вас должны крутить ровно 45 минут, а на 25-й минуте все вдруг закончится. В обоих случаях вы будете по-своему правы: вы выбрали сервис, услугу, развлечение и ожидаете соответствия тому, что было заявлено. Плохо дело, если в случае первого контакта с психологом этот же фокус внимания — на качестве услуги, соответствии ожиданиям и получении того, за что было заплачено, — становится главным.

Тем не менее, часть анализантов, пришедших через платформы, вообще не зацикливается на этой рамке. Для них это просто случайный способ встречи с психологом. Для некоторых оказывается важным, что это отдельный сайт, а не социальные сети, в которых они присутствуют.

У меня был такой случай: после первой сессии анализант попросил продолжить работу вне платформы, наконец перейти на «ты». Им горячо критиковалась сама платформа — ее комиссия, то, что она эксплуатирует специалистов; было предложение сразу платить переводом на карту. Это был один из первых случаев, которые я вел. Я предложил поступить наоборот, оставить этого посредника между нами, как некоторого гаранта сеттинга, я поставил на необходимость этой формальной рамки. После моего отказа этот анализант больше не пришел.

Мне тогда показалось, что формальный кадр в данном случае был скорее необходим. Получается, что я сам сослался на платформу как на некоторую систему, которая должна оставаться между нами, но это не сработало.

Существуют ситуации, в которых сама вписанность в определенную систему оказывается необходимой: возможность записаться, получить уведомление о встрече, иметь какой-то внешний порядок — все это может обладать клинической значимостью. Я не трогаю такие случаи: мы продолжаем работать через платформу и будем продолжать работать там. Можно сравнить это с тем, что я наблюдал в медико-психологическом центре под Парижем, где проходил практику. Для кого-то было принципиально важно получить талон, написанный от руки, с печатью учреждения, уйти с сессии с этим физическим объектом — а для кого-то было достаточно просто договориться о времени и дате следующей встречи.

Нужно просто оставить место развитию, некоторой динамике, оставив в стороне те столпы психоаналитического диспозитива, которые до открытия собственной практики казались мне незыблемыми и которые в логике интерфейса так грубо отброшены, будто вообще не могут в нее вписаться.

  Но у этого интерфейса с каталогом профилей и слотами расписания есть и другая сторона, которую я считаю клинически значимой. Это возможность записаться, не вступая ни с кем в контакт. И никуда не перемещаться, особенно в тех случаях, когда невозможно попросту встать с кровати.

В двух других случаях из моей практики сама возможность записаться на сессию и подключиться — просто открыть ноутбук и столкнуться там даже с таким вот миниатюрным другим на экране — уже была поступком.

В одном из этих случаев это было связано еще и с уникальным стилем самого анализанта: быть немного неуловимым, непредставимым, записываться в последний момент, в разные дни, в разное время. Он настаивал на полной невозможности предсказать свое возможное время для будущей сессии и ссылался на мое расписание, сформированное на несколько недель вперед со свободными слотами. Что ж, отлично, я принял это во внимание. Мы нашли способ с этим обходиться и, по совету моего контролера, со временем, постепенно, в итоге выстроили более четкий кадр работы. 

Интерфейс в некоторых случаях необходимо воспринимать буквально как подключение. Иногда он будет фигурировать в сновидениях. Общее место: анализанты рассказывают, как им снится сессия. Мне самому порой снится, как я прихожу к своему аналитику или как мы встречаемся в каком-то другом месте, иногда не совсем для этого подходящем.

От анализантов, проходящих анализ онлайн, я могу слышать другую модальность, что им снится ощущение, что скоро будет сеанс, они спешат домой, тревога перед сеансом, снится какая-то невозможность, опоздание или даже сама онлайн-сессия.

Перескажу один фрагмент сна. Анализантка приходит на сессию в наушниках, открывает ноутбук — то есть эрзац места встречи с аналитиком, — и видит там кого-то другого на этом месте: определенную фигуру, окрашенную определенным качеством. Она в тревоге закрывает экран, но это не прерывает сессию. Она продолжает слышать в наушниках нечто, что ее ужасает, и просыпается. Этот сон очень тесно связан с, пожалуй, главным вопросом, который она уже успела так или иначе сформулировать, литоральными путями, но никогда не артикулировала в анализе.

Все это является частью практики в том виде, который она принимает в XXI веке: начиная от вопроса «как вообще найти своего пси-специалиста?» и заканчивая вопросом о том, какую форму будет принимать совместная работа и какой кадр она будет обретать. Каким будет этот кадр, как будет строиться работа — этим вопросом задаются и анализанты. До открытия практики я думал, что пространство кабинета или институции это единственное пространство, в котором возможен анализ и не думал про возможности онлайн-работы.

При всей ограниченности онлайн-сессий и дополнительной сложности в виде разрастающегося воображаемого в них все же остается место речи и место анализу. Когда я говорю о разрастающемся воображаемом, я имею в виду ту роль, которую может играть, например, смена интерьера, в котором я нахожусь. Угол камеры меняется на пять градусов, в кадре появляется новый элемент комнаты — и это может производить нежелательные эффекты, вплоть до усиления тревоги. Или, наоборот, новый цвет стен становится началом ассоциативной цепочки и поводом для разговора.

В целом, пожалуй, в большинстве случаев моей онлайн-практики это были ситуации, в которых взгляд играл важную роль. И здесь, возможно, лучше не создавать лишних двусмысленностей, и иногда просто побыть зеркалом.

Помимо образа, конечно, в анализ включено и тело — даже когда сессия проходит онлайн. Дальше я приведу несколько виньеток из практики:

Перед первой сессией анализант спрашивает, нужно ли ему ложиться, ставить ноутбук за собой и обустраивать свою комнату как кабинет. Впоследствии этот анализант окажется очень чувствителен к взгляду: особенно в те моменты, когда я переводил взгляд куда-то еще, он подметил, что ему кажется, будто я занимаюсь чем-то другим, например делаю записи. Он описывал в том числе телесные реакции на эти моменты.

Другой пример — анализантка выходит на сессию из кровати, укутавшись в одеяло, говоря о легком депрессивном состоянии, в котором она оказалась. Постепенно, в ходе сессии, проговоря определенные вещи, она принимает вертикальное положение и к концу встречи говорит о некоторой живости, которую вновь почувствовала.

С ней же  — чаще всего она выходила на связь из кафе. Это было ее третье место — место, которое, как мне кажется, мог бы занимать кабинет. Она говорила, что дома чувствует себя менее комфортно на сессиях и ей хочется встречаться в более нейтральной зоне. То, что параллельно она могла пить колу, курить и находиться в достаточно шумной среде, никак не влияло на ход анализа. Я не обнаружил никакой прямой связи между ее продвижением в работе и тем местом, из которого она выходила на связь.

Она доходит до кабинета в тот момент, когда мы оказываемся в одном городе, и я "поселяюсь" для нее там, по конкретной физической точке, она ссылалась на этот адрес, сопоставляя топонимы, фигурирующие в ее истории много позже нашей встречи в реальности, зная, что я не принимаю в этом городе на постоянной основе.

Итак, что происходит с психоаналитической встречей, когда она оказывается помещена в пространство платформы? Было бы слишком просто ответить, что платформа разрушает классический диспозитив. Скорее, она создает новую ситуацию, в которой привычные элементы кадра перестают быть само собой разумеющимися и требуют заново быть обнаруженными.

С одной стороны, платформа неизбежно привносит в отношения логику сервиса. Она формирует определенную позицию клиента — человека, который приходит за услугой и ожидает получить результат, соответствующий заявленным параметрам. В этой рамке есть риск, что клиническое отношение будет сведено к качеству оказанной услуги, а встреча — к успешности подбора, произведенного алгоритмом.

С другой стороны, практика показывает, что встреча не исчерпывается этой рамкой. Даже внутри интерфейса, созданного вокруг идеи выбора и совпадения, продолжает возникать нечто, что не может быть заранее просчитано. Формальный профиль специалиста может стать источником первичного зацепления, но он не определяет заранее то, что произойдет между субъектом и аналитиком.

Более того, сама платформа иногда оказывается не препятствием, а условием возможности встречи. Поэтому, возможно, вопрос состоит не в том, соответствуют ли онлайн-формат или платформы идеалам настоящего психоанализа. Скорее, вопрос в том, какие новые формы кадра они производят и что в них может поддерживать работу цепочки означающих. Кадр не обязательно совпадает с кабинетом, расписанием, фиксированным пространством или заранее определенным набором правил. Он возникает там, где для субъекта появляется возможность говорить, и где он находит адресата своей речи.

Наконец, возможно, главная задача клинициста в этих новых условиях — не отвергать платформу как дикую, чуждую психоаналитическому опыту, но и не принимать ее логику как единственно возможные правила практики. Алгоритм не определяет встречу в том смысле, в каком мы привыкли ее понимать, а то, что развертывается во время сеанса каждый раз заново производит условия для того, что может стать уникальным кадром работы и ведет к установлению переноса.

Текст выступления на семинаре «Психоанализ и учреждение»,

организованном проектом «Лакан в Москве» в июле 2026 года

Фотография на обложке:

Гьен Милли, световые эксперименты Пикассо