На факультете психологии Sorbonne Paris Nord, сильно заражённом идеалами когнитивистики, нам тем не менее преподавали дисциплину «Методы клинической психологии», противопоставлявшую свою направленность методологическому стремлению к экспериментализации, измерению, описанию и вписыванию субъекта в жёсткие рамки статистических таблиц, характерным для когнитивных наук, и развивавшую идею уникальности каждого клинического случая и лечебного процесса.

Отметим также «дружественность» этой дисциплины по отношению к психоанализу, проявляющуюся в её негативном отношении к DSM — сборнику, классифицирующему различные расстройства и подменяющему проявления тех или иных состояний (обладающих разной диагностической ценностью в разных случаях) ярлыками-диагнозами. Однако грубая стандартизация обнаружилась и в ней. Так, первые полгода были посвящены понятию диспозитива, или внешнего кадра, то есть совокупности условий, организующих работу: месту приёма, позиции аналитика и анализанта, частоте и длительности сеансов и — моему любимому — дополнительному оборудованию. Отмечая их великое разнообразие, нам, как студентам, указывалось на необходимость выбрать «своё»: и даже если с разными пациентами диспозитив будет принимать различные формы, он всё же может быть описан как вилка возможностей и предопределённых техник.

Каждая часть диспозитива, по замыслу, должна вносить свой вклад в лечение, делать возможным говорение о чём-то и, в этом сказанном, помогать клиницисту обнаружить то, что сказывается, то есть решать вполне психоаналитическую задачу. Однако такое рассматривание под микроскопом условий работы не приводит ни к чему, кроме попытки редуцировать любые проявления субъективности к готовым системам интерпретации.

При этом речь идёт не только о психодиагностических тестах вроде теста Роршаха, к которым сами клинические психологи факультета относятся критически, но и о методах, которые могли бы стать вполне рабочими инструментами — при условии, что их использует клиницист, ориентированный не диспозитивом, а этикой. Так, в тексте Микаэля Стора он описывает своё ателье по видеоиграм в CMP — уникальную практику, позволившую детям и подросткам выстроить первичные социальные связи, а затем перейти к конструированию собственной семейной истории и образа тела посредством такого объекта-медиатора. Но в том же тексте мы сталкиваемся с его прямыми интерпретациями персонажей видеоигры и отношений с ними у игроков, наложенными на любую речь субъекта подобно лекалам на ткань: замок Королевы как анальная область, из которой «выпадает» главный герой, с которым ассоциирует себя один из пациентов… 

Те же фантазийные интерпретации мы находим и в тексте Элен Суаре-Лабат о Сценотесте. Сам по себе Сценотест — это коробка, содержащая около пятидесяти разнообразных фигурок, разделенных по категориям (животные, предметы быта, etc.), которые предлагаются детям; посредством взаимодействия с ними дети могут начать символизировать свои переживания. Для символизации все средства могут оказаться полезными, особенно если субъект сталкивается с трудностями и не может начать говорить от первого лица. Однако какое отношение имеет использование различных фигурок разными детьми к представленному автором перечню интерпретативных указаний? Так, фигурка ангела, используемая аутистами, например, пришпилена автором к фигуре Сверх-Я.

Когда все слова обретают такую жёсткую коннотацию, а любые действия пациента интерпретируются с точки зрения смысла, задумываешься о тревоге клинициста перед не-знанием, наглухо забитой системой значений. Любой инструмент парадоксальным образом ставится на службу смыслу, оправдывается им и оказывает прямое влияние на внутренний кадр, описываемый как выбранное клиницистом теоретическое учение.

Оставим диспозитив психологии. Существует ли он в лакановском психоанализе? Я остановлюсь на нескольких элементах, задействуемых в практике, с опорой на клинический опыт и собственный анализ, чтобы подчеркнуть скорее его невозможность и указать на этику и клинику как единственные ориентиры.

Время сеанса

Известно, что Фрейд принимал по 45–50 минут. Известно также, что Жак Лакан впервые изобрёл и начал применять метод сеансов различной продолжительности, порою останавливая их даже на первых минутах, прежде чем анализант успеет комфортно расположиться на кушетке. Почему так?

Во-первых, как показывает нам, например, рассказ Эстелы Солано-Суарез, ухо аналитика направлено на субъективное время и логическое время субъекта, а не на астрономические часы. Если некоторые воспоминания детства вспоминаются нами так, будто произошли вчера, можем ли мы говорить об астрономическом времени? А если анализант вдруг оговаривается, и эта оговорка приоткрывает нам — и прежде всего ему самому — его субъективную позицию, нужно ли продолжать сеанс до заранее установленного хронометража? Бессознательное не знает времени.

Во-вторых, подобный плавающий кадр не всегда сопряжён с проявлениями бессознательного, и остановка может происходить как в момент, когда в дискурсе анализанта нужно изъять смысл, облегчив его, так и там, где стоит наоборот добавить смысл и зафиксировать его, придать вес — в момент именования чего-то, что до этого существовало как бы само по себе. Это зависит от ситуации: на одном из сеансов в начале работы анализант пожаловался мне на сильное гнетущее телесное ощущение, возникшее после того, как он затронул конкретную тему, в этом месте я сделал остановку. Следующий сеанс он начал с того, что был удивлён, почувствовав облегчение, и говорил о важности остановки, она показала ему, что у ощущения существует предел, о котором он прежде не знал. Следовательно, остановка имела свою клиническую ценность.

Деньги

Может ли существовать число, выражающее «справедливую» цену сеанса, как в магазине, где за определённое количество денег можно получить определённое (или, согласно предыдущему пункту, неопределённое) количество минут, ссылаясь на законы рынка? Здесь мы так же не находим директивного указания, разве что сумма, отданная за сеанс, должна быть значимой для анализанта, а аналитик тоже человек с собственными потребностями — например, ему как минимум нужно что-то кушать, арендовать кабинет, платить за супервизии... Известен анекдот, что Лакан, принимая очень богатого человека, брал плату чеками с незаполненной суммой. Правда это или вымысел, здесь прослеживается логика: после сеанса субъект должен оставить в кабинете что-то значимое для себя. Происходит ли таким образом «покупка» знания? Может, и да, но оно становится ценным только тогда, когда за него чем-то пожертвовали и смогли пустить его в ход. В психоанализе знание работает не как плюс, а как минус, который начинает действовать. Об этом развернуто пишет Микель Бассольс.

Бывают случаи оплаты предметами — например, картинами или другими произведениями искусства, созданными анализантом. Бывают сеансы в долг. Я вспоминаю также случай коллеги, работавшей в институции: пациент, испытывающий большие трудности с отделением от объекта a — в данном случае от объекта-отброса, который он сам воплощал, — заплатил ей фантиком из своего кармана. Подобная экономика, изъятая из капиталистического дискурса с его непрерывным обменом денег на услуги, имеет огромный клинический вес. А такие центры, как CMP и CPCT, вообще не предполагают финансового участия — либо навсегда, либо на ограниченное количество сеансов, что накладывает на работу свой отпечаток, но не делает психоанализ невозможным.

Кушетка

Предмет мистификаций, она неразрывно связана с образом психоаналитика. Но институциональная работа, даже психоаналитически направленная, вряд ли предполагает кушетку; по большей части она остаётся предметом мебели со своей функцией в частном кабинете.

В момент, когда я впервые пришёл в кабинет психоаналитика, я был удивлён, что напротив неё стоят два предмета: кушетка и кресло. Я вопросительно указал на оба, и аналитик уверенно направила руку на кресло. Так начался мой анализ — сидя под взглядом, которого я одновременно жаждал и, в то же время, хотел нарочито избежать.

На кушетку я лёг уже гораздо позже, когда мой анализ достиг той точки, в которой перенос проявился на уровне бессознательного — в серии снов, где фигурировал некий третий, молчаливый наблюдатель, к которому я обращался, то есть фигура аналитика. Это повторилось и во втором анализе, который я преподносил своему аналитику как непосредственное продолжение предыдущего. Но я получил клинический урок: перенос переизобретается в каждом случае, и продолжить работу, просто присоединившись, пусть даже к той же цепочке означающих в другом кабинете, невозможно.

Основатель практики на кушетке, Фрейд, однако, клал на неё всех, ссылаясь на собственную усталость от выдерживания позы аналитика (читай — от диспозитива), пресловутой благожелательной нейтральности, которая способствует установлению переноса.

Почему сегодня это не так? Конечно, клиника сильно изменилась. Став менее директивной и более ситуативной, направленной на сингулярность каждого случая, она учитывает отношение каждого субъекта к объекту-взгляду, его способность выдерживать взгляд или, наоборот, его отсутствие, а также те клинические преимущества, которые могла бы дать смена позиции.

 Отметим, что это не нозологический вопрос: мол, если мы сталкиваемся с неврозом, кушетка показана, а при психозе — противопоказана. Большое количество анализов могут пройти без неё вовсе. Важно и само отношение анализанта к кушетке — его интерес или безразличие. Так мы изымаем её из традиции, диспозитива, необходимости и подвешиваем её статус. В конце концов, решение лечь на кушетку может стать актом.

А как быть в случае онлайн-работы? Такая работа ставит определённые вызовы для клинициста: она нередко способствует разрастанию воображаемого из-за отсутствия реального тела, приходящего в оффлайн-кабинет, и усложняет установление символического переноса. Тем не менее она абсолютно возможна, если субъект чувствителен к тому, что происходит на сеансах, и не завораживается собственным образом в маленьком прямоугольнике или образом психоаналитика.

Дистанционная работа может быть организована по-разному. Так, многие аналитики, особенно старой формации, ведут приём по телефону, без видеосвязи. В моём опыте психоанализа был дистанционный период, когда я находился в другом городе длительное время, но мы продолжили работу, и она имела своё развитие.

Время лечения

Принято считать, что лакановский психоанализ — это долго. Действительно, по опубликованным пассам, то есть свидетельствам аналитиков о конце собственного анализа, мы видим, что некоторые случаи требовали тридцати лет работы, а некоторые продолжают анализ даже более тридцати лет.

Тем не менее такой долгий анализ не исключает серьёзных субъективных изменений по ходу работы, которые для кого-то могут оказаться достаточными для её прерывания. Меняется жизнь, меняются социальные связи и отношение к ним, облегчается страдание от симптома. Но иногда анализант остаётся в анализе, ведомый идеей пересечения фантазма и изобретения синтоматической конструкции в логике последнего учения Лакана, где несводимый остаток после исчерпывания океана смысла позволит по‑другому связать все три кольца борромеевой топологии Лакана: Реальное, Символическое и Воображаемое. На начальной стадии анализа это вопрос веры, в продвинутом — вопрос логики.

Но может быть и другое объяснение длительному анализу. Эти кольца, несмотря на конструкцию, созданную в анализе, могут подраспадаться под влиянием внешних событий, и кабинет аналитика навсегда станет местом для их пересборки — не требуя интенсивности встреч, а лишь соблюдения их собственного ритма. В одном случае, наблюдавшемся мной на практике в CMP, пациент приходил раз в два месяца, чтобы обсудить свою жизненную ситуацию и получить номерок на следующий визит… ещё через два месяца. Этот ритм, достаточный для него, поддерживался психоаналитиком.

В завершение

В конечном счёте кадр анализа проявляется в своей самой простой функции — создании пространства, в котором возможны субъективные изменения. Лакановский психоанализ может неожиданным образом даже принимать форму почти механического соблюдения правил и формальных процедур или, напротив, отказа от них; однако в обоих случаях целью остаётся организация уникальной связи, которая позволит субъекту обрести место для аналитического процесса.

Те или иные особенности конкретной работы служат опорой для этих проявлений, позволяя им возникать и находить форму, не редуцируясь только лишь к внешним правилам или готовым интерпретациям. Поддерживать возможность открытия нового, а не предписывать результат — так я бы описал особенность этой практики. И в этом смысле каждая встреча с анализантом становится возможностью совместного создания пространства для понимания и непонимания, редукции, сборки и пересборки, высвечивания его отношений с языком и собственным телом.